| Православный детский центр

Соборование

Соборование

 

Соборование – это Таинство, в котором при помазании тела елеем на больного призывается благодать Божия, которая исцеляет немощи духовные и телесные. Таинство называется соборованием, потому что его в идеале должен совершать «собор» из семи священников.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

История Таинства восходит к апостолам, которые, получив от Иисуса Христа власть «исцелять болезни», «многих больных мазали маслом и исцеляли» (Мк. 6:13).

Во время совершения таинства читают семь текстов из Апостольских посланий и семь – из Евангелия. После каждого чтения священник совершает помазание чела, щек, груди и рук тяжелобольного освященным маслом –елеем. По окончании последнего чтения Священного Писания он возлагает раскрытое Евангелие на голову соборуемого и молится о прощении ему грехов.

Елеосвящение требует от человека веры и покаяния. Исцеление — это свободный дар Всеблагого любящего Бога, а не неизбежный результат каких-то внешних действий. Поэтому Таинство Елеосвящения не является магическим ритуалом, результатом которого будет непременное физическое исцеление.

После или перед Таинством Соборования православные, как правило, стараются исповедоваться и причаститься.

«Таинство Елеосвящения – духовный мед, живоносное питие. Какое богатство упования! Какие молитвы! Экстракт всего Евангелия» (св. прав. 44055_jpg_1Иоанн Кронштадтский)

Таинство Соборования совершается обычно во дни Великого поста. Тогда все недугующие душою и телом могут прийти в храм и участвовать в совместной молитве и этом священном действе.

Указания на обычай совместно молиться над больным человеком мы находим с первых веков христианства. «Болен ли кто из вас, пусть призовет пресвитеров Церкви, и пусть помолятся над ним, помазав его елеем во имя Господне. И молитва веры исцелит болящего, и восставит его Господь; и если он соделал грехи, простятся ему» (Иак. 5:14-15).

Соборование не совершается над здоровыми людьми, но только над больными.

По молитвам нашим, Господь действительно исцеляет людей. Также во время Соборования прощаются забытые грехи. В любом случае, после Соборования человек ощущает приподнятое и радостное состояние, духовный восторг, это Таинство поистине можно назвать посещением Божиим!

IMG_1841цвмСвященники призывают в своих молитвах Господа обратить внимание на собравшихся и исцелить их от «всякого недуга и всякой язи душ и телес» – «от всякой болезни и слабости души и тела» (русск. пер).

Во время Соборования можно молиться стоя, кто немощен – может молиться сидя. Главное – молиться. В Церкви никогда и ни в чем нет магизма. То есть, любое Таинство и обряд совершаются не сами по себе, не механически, после каких-то манипуляций или слов, но в ответ на человеческую просьбу, мольбу, движение навстречу к Богу.
Так и Соборование. Мы каемся в своих грехах, обещаем Богу исправиться (и действительно исправляемся), мы просим Бога «поверить в нас» и исцелить нас.

Соборование – достаточно продолжительное Таинство. Оно совершается никак не меньше двух часов, но зато после него все испытывают легкость и радость.

Заканчивается Таинство тем, что молящиеся преклоняют головы, священники простирают над головами раскрытое Евангелие, а другой священник читает молитву:

«Царь Святой, Милосердный и Многомилостивый Господь Иисус Христос, Сын Бога Живого! Ты не хочешь смерти грешника, но чтобы он покаялся и жил. Не полагаю мою грешную руку на голову пришедшего к Тебе грешника, просящего об оставлении грехов, но Твою руку крепкую и сильную, которую во Святом Евангелии этом мои сослужители держат на голове раба Твоего (имя). Молюсь вместе с ними и прошу милостивое и не помнящее зла человеколюбие Твое: …Сам и раба Твоего, кающегося в своих согрешениях, приими обычным Твоим человеколюбием, прощая все его прегрешения…»

И, стараясь не расплескать благодатное состояние, люди расходятся по домам.

Сие Таинство, может быть совершаемо индивидуально, над больным человеком.

Начинается оно с беседы.

Священник напоминает присутствующим и в первую очередь больному, что сейчас, отложив «всякое житейское попечение», мы будем молиться.

Зажигается 7 свечей. Впоследствии, после каждого помазания, свечи по очереди будут гаситься.

Больной молится от всей своей души: «Всемилостивый Господь, исцели, подними меня с одра болезни…»
И, несомненно, Господь слышит. А вот выздоровеет человек или будет и дальше болеть, а может быть, и умрет – зависит только от Его воли.

…Вот как описывает Соборование Иван Шмелев в книге «Лето Господне».

Москва 1870-х годов, умирающий отец семилетнего мальчика, его домашние, прислуга…

 

«На другой день Покрова отца соборовали. Горкин говорил, какое великое дело – особороваться, омыться «банею водною-воглагольною», святым елеем.

– Устрашаются эти, потому – чистая душенька… покаялась-приобщилась и особоровалась. Седьмь раз Апостола вычитывают, и седьмь Евангелие, и седьмь раз помазуют болящего. А помазки из хлопчатки чистой и накручены на стручцы. Господне творение, стручец-то. А соборовать надо, покуда болящий в себе еще.

Уж не видит папашенька, а позвать – отзывается. Вот и особоруется в час светлый.

Приехали родные, – полна и зала, и гостиная. Понабралось разного народу, из всех дверей смотрят головы, никому до них дела нет. Какой-то в кабинет забрался, за стол уселся. Застала его Маша, а он пальцами вертит только, – глухонемой, лавошников племянник, дурашливый. И пропал у соборованиенас лисий салоп двоюродной тетки, так она ахала. Горкин велел Гришке ворота припереть, незнаемых не пускать.

Мне суют яблочки, пряники, орешки, чтобы я не плакал. Да я и не плачу, уж не моту. Ничего мне не хочется, и есть не хочется. Никто у нас не обедает, не ужинает, а так, всухомятку, да вот чайку. Анна Ивановна отведет меня в детскую, очистит печеное яичко, даст молочка… И все жалеет: «болезные-вы-болезные…»

Стали приходить батюшки: о. Виктор, еще от Иван-Воина, старичок, от Петра и Павла, с Якиманки, от Троицы-Шаболовки, Успения в Казачьей… еще откуда-то, меленький, в синих очках. И псаломщики с облачениями. Сели в зале, дожидают о. благочинного, от Спаса в Наливках. О. Виктор Горкина допросил:

– Ну, всевед, все присноровил? а седьмь помазков не забыл из лучинки выстрогать?..

Ничего не забыл Панкратыч; и свечи, и пшеничку, и красного вина в запивалочке, и росного ладану достал, и хлопковой ватки на помазки; и в помазки не лучинки, а по древлему благочестию: седьмь стручец бобовых-сухоньких, из чистого платочка вынул, береженых от той поры, как прабабушку Устинью соборовали.

Прибыл о. благочинный Николай Копьев, важный, строгий. Батюшки его боятся, все подымаются навстречу. Он оглядывает все строго.

– Протодьякона опять нет? Намылю ему голову. – И глядит на о. Виктора.

– Осведомили – с благочинным будет?

– Предуведомлял, о. Николай, да его загодя в город на венчание пригласили, на Апостола… на рысаке обещали срочно сюда доставить. говорят от окна:

– Как раз и подкатил, рысак весь в мыле!

Все смотрят, и о. благочинный. Огромный вороной мотает головой, летят во все стороны клочья пены, а протодьякон стоит на мостовой и любуется. Благочинный стукнул кулаком в раму, стекла задребезжали. Протодьякон увидал благочинного и побежал во двор, но ему ничего не было. Благочинный махнул рукой и сказал:

– Что с тебя, баловника, взять. На «Баловнике» домчали?

– На «Баловнике», о. Николай. Летел на молнии, в пять минут через всю Москву!

Горкин после сказал, что благочинный сам любит рысаков, и «Баловника» знает, – вся Москва его знает за призы.

– Папашеньку тоже вся Москва знает. Узнали купцы, что протодьякон на соборование спешит, вот и домчали на призовом.

Гости повеселели, и батюшки. И я тоже чуть повеселел, страшного будто нет, выздоровеет папашенька с соборования. Благочинный погладил меня по голове и погрозился протодьякону:

– Голосок-то посдержи, баловник. Бабушка у Паленовых с твоего рыку душу Богу отдала за елеосвящением… и Апостола не довозгласил, а из нее и дух вон!

И опять все повеселели, будто приехали на именины в гости. И стол с закусками в зале, и чайный стол с печеньем и вареньем, – батюшкам подкрепиться, служение-то будет долгое. Горкин велел мне упомнить: будет протодьякон возглашать – «и воздвигнет его Господь!». Может, выздоровеет папашенька, воздвигнет его Господь!…

 

Батюшки облачились в ризы и пошли в спальню. Родным говорят – душно в спальне, отворят двери в гостиную, – «в дверях помолитесь». Тетя Люба ведет нас в спальню и усаживает на матушкину постель. Занавески раздвинуты, видно, как запотели окна. Ширмы отставлены. Отец лежит в высоких подушках, глаза его закрыты, лицо желтое, как лимон.

Перед правым кивотом, на середине спальни, поставлен стол, накрытый парадной скатертью. На столе – фаянсовая миска с пшеницей, а кругом воткнуты в пшеницу седьмь стручец бобовых, обернутых хлопковой ваткой. Этими помазками будут помазывать святым елеем. На пшенице стоит чашечка с елеем и запивалочка с кагорчиком. Горкин, в великопраздничном казакинчике, кладет на стол стопу восковых свечей. Перед столом становится благочинный, а кругом остальные батюшки. Благочинный возжигает свечи от лампадки и раздает батюшкам; потом влагает в
руку отцу и велит Анне Ивановне следить. Горкин раздает свечки нам и всем. В дверях гостиной движутся огоньки.

Начинается освящение елея.

Служат неторопливо, благолепно. Отец очень слаб, трудно даже сидеть в подушках. Все время поправляют подушки и придерживают в руке свечку то Анна Ивановна, то матушка. Протодьякон возглашает: «о еже, благословитися, елеу сему… Господу по-ма-а-лимся!..» Благочинный говорит ему тихо, но все слышно: «потише, потише». Дрожит дребезжаньем в стеклах. Кашин в дверях чего-то подмигивает дяде Егору и показывает глазом на протодьякона. А тот возглашает еще громчей. Благочинный оглядывается на него и говорит уже громко, строго: «потише, говорю… не в соборе». Протодьякон все возглашает, закатывая глаза: «…по-ма-а-лимся!..» Благочинный начинает читать молитву, держа над елеем книжку, батюшки повторяют за ним негромко. Отец дремлет, закрыв глаза. Протодьякон берет толстую книгу и начинает читать, все громче, громче. И я узнаю «самое важное», что говорил мне Горкин: — «…и воздви-гнет его… Го-спо-о-дь!..»

В спальне жарко, трудно дышать от ладана: в комнате синий дым. По окнам текут струйки, – на дворе, говорят, морозит. Мне видно, как блестит у отца на лбу от пота. Анна Ивановна отирает ему платочком, едва касаясь. Такое у ней лицо, будто вот-вот заплачет. Я чувствую, что и у меня такое же скосившееся лицо. Отцу трудно дышать, по сорочке видно: она шевелится, открывается полоска тела и знакомый золотой крестик, в голубой эмали. Великим Постом мы были в бане, и отец сказал, видя, что я рассматриваю его крестик: «нравится тебе? ну, я тебе его откажу». Я уже понимал, что это значит, но мне не было страшно, будто никогда этого не будет.

Благочинный начинает читать Евангелие. Я это учил недавно: о милосердном Самарянине. И думал тогда: вот так бы сделал папашенька и Горкин, если пойдем к Троице и встретим на дороге избитого разбойниками. Слушаю благочинного и опять думаю про то же. Открываю глаза… Начинается самое важное.

Протодьякон громко возглашает. Благочинный берет из миски стручец, обмакивает в святой елей и подходит к отцу. Анна Ивановна взбивает за больным подушки. Благочинный помазует лоб, ноздри, щеки, уста… раскрывает сорочку, помазует грудь, потом ладони… И когда делает стручцем крестики, молится… – да исцелит Господь болящего Сергия и да простит ему все прегрешения его.

Протодьякон опять читает Апостола. А после Апостола старенький батюшка читает Евангелие и помазует вторым стручцем. Потом протодьякон стал опять возглашать Апостола… Потом о. Виктор читает из Евангелия, как Иисус Христос дал ученикам Своим власть изгонять бесов и исцелять немощных… Трудно дышать от духоты. Анна Ивановна отирает лицо отцу одеколоном, слышен запах «лесной воды». Матушку уводят, тетя Люба держит руку отца со свечкой. А батюшки все читают… Мне душно, кружится голова… роняю свечку, она катится по коврику под кровать… кидаются за ней… а я гляжу на свечку в руке отца… с нее капает на сорочку.

Кашин глядит на свою свечку и колупает оплыв. Он у нас не бывал с того дня, как обидел папашеньку, но дядя Егор каждый день заходит. Горкин поведал мне, как папашенька слезно просил его обещать перед образом Спасителя, что не обидит сирот. И он перекрестился, что обижать не будет. У него «вексельки» за кирпич: отец строил бани в долг, задолжал и ему, и Кашину, и они процент большой дерут, могут разорить нас. Узнал и еще: совсем мы небогаты, трудами папашеньки только и живем, а папашенька – дядя Егор на дворе кричал, – «не деляга, народишко балует». А Горкин говорит – «совесть у папашеньки, сам не допьет – не доест, а рабочего человека не обидит, чужая копеечка ему руки жгет». Трудами-заботами дедушкины дела поправил, – «разорили дедушку на подряде чиновники, взятку не дал он им!» – новые бани выстроил на кредит, и теперь, если не разорят нас «ироды», бани и будут вывозить.

Протодьякон в седьмой раз возглашает Апостола. Батюшка в синих очках прочитывает седьмое Евангелие и в последний раз помазует св. елеем. Все стручцы вынуты из пшеницы… – конец сейчас?..

Благочинный спрашивает у матушки: «может ли болящий подняться – принять возложение Руки Христовой?» Тетя Люба в ужасе поднимает руки:

– Что вы, батюшка!.. он и в подушках едва сидит!..

Тогда все батюшки обступают болящего. Благочинный берет св. Евангелие… И я подумал – «когда же перестанут?..». После сказал я Горкину.

Он побранил меня:

– Стра-мник!.. про священное так!.. а?.. – «пере-ста-нут»!.. а?! про святое Евангелие!..

Нет, благочинный больше не читал. Он раскрыл св. Евангелие, перевернул его и возложил святыми словами на голову болящему. Другие батюшки, все, помогали ему держать. Благочинный возглашал «великую молитву».

Горкин сказал мне после:

– Великая то молитва, и сколь же, косатик, ласкова!..

В этой молитве читается:

«Не грешную руку мою полагаю на главу болящего, но Твою Руку, которая во Святом Евангелии… и прошу молитвенно: “Сам кающегося раба Твоего прими человеколюбием… и прости прегрешения его и исцели болезнь…”.

Отец приложился ко св. Евангелию и слабым шепотком повторил, что говорил ему благочинный:

«Простите… меня… грешного…»

Соборование окончилось.

После соборования приехал Клин и дал сонного. Спальню проветрили. В ней, от духоты, лампадочки потухли.

В зале тетя Люба потчует батюшек. Остались только близкие родные. Матушку увели. Мы сидим в уголку. К нам подходит Кашин, гладит меня по голове, не велит плакать и дает гривенничек. Я зажимаю гривенничек и еще больше плачу. Он говорит – «ничего, крестничек… проживем». Я хватаю его большую руку в жилах и не могу ничего сказать. Батюшки утешают нас.

Благочинный говорит:

– На сирот каждое сердце умягчается. Кашин берет меня за руку, манит сестриц и Колю и ведет к закусочному столу.

– Не ели, чай, ничего, галчата… ешьте. Вот, икорки возьми, колбаски… Ничего, как-нибудь проживем. Бог даст. Мы не хотим есть. Но батюшки велят, а протодьякон накладывает нам на тарелочки всего. Хрипит: «ешьте, мальцы, без никаких!» – и от этого ласкового хрипа мы больше плачем. Он запускает руку в глубокий карман, шарит там и подает мне… большую, всю в кружевцах, – я знаю! – «свадебную» конфетину! Потом опять запускает – и дает всем по такой же нарядной конфетине, – со свадьбы?..

Все начинают закусывать вместе с нами. Дядя Егор распоряжается «за хозяина». Наливает мадерцы-икемчику. Протодьякон сам наливает себе «большую протодьяконову». Пьют за здоровье папашеньки. Мы жуем, падают слезы на закуску. Все на нас смотрят и жалеют. Говорят – воздыхают:

– Вот она, жизнь-то человеческая!.. «яко трава…»

Благочинный говорит протодьякону:

– На свадьбу пировать?..

– Настаивали, о. благочинный, слово взяли. Не отмахнешься, – «трынка с протодьяконом – молодым на счастье», говорят. Люди-то больно хороши, о. благочинный. «Баловника» прислать сулились… за вечерним столом многолетие возглашать, отказать нельзя…

– И слезы, и радование… – говорит благочинный. – Вот оно – «житейское попечение». А вы, голубчики, – говорит он нам, – не сокрушайтесь, а за папашеньку молитесь… берите его за пример… редкостной доброты человек!..

Все родные разъехались. А Кашин все сидит, курит. Анна Ивановна уводит меня спать.

Начинаю задремывать – и слышу: кто-то поглаживает меня. А это Горкин, уже ночной, в рубахе, присел ко мне на постельку.

– Намаялся ты, сердешный. Что ж, воля Божия, косатик… плохо папашеньке. Господь испытание посылает и все мы должны принимать кротко и покорно. Про Иова многострадального читал намедни… – все ему воротилось.

– А папашенька может воротиться?

– Угодно будет Господу – и свидимся. Не плачь, милок… А ты послушь, чего я те скажу-то… А вот. Крестный-то твой, заходил к папашеньке… до ночи дожидался, как проснется. И гордый, а вот, досидел, умягчил и его Господь. Сидел у него, за руку его держал. Узнал, ведь, его папашенька! назвал – «Лександра Данилыч». У-знал. По-хорошему простились. По-православному. Только двое их и видали… простились-то как они… Анна Ивановна… да еще…

Он перекрестился, задумался…

– А кто еще… видал?

– А кто все видит… Господь, косатик. Анна Ивановна поведала мне, за ширмой она сидела, подремывала будто. Хорошо, говорит, простились. Ласково так, пошептались…

– Пошептались?.. а чего?

– Не слыхала она, а будто, говорит, пошептались. Заплакал папашенька…и Кашин заплакал будто».